Игорь (ig_n) wrote,
Игорь
ig_n

Category:
  • Location:
  • Mood:
  • Music:

Николай Гоголь - Мертвые души (том второй)

гоголь-Воланд-рукописи-не-горят-925559

Про первый том бессмертной поэмы Гоголя (лучшее произведение на русском языке из прочитанных мною) я нескоро еще соберусь писать (слишком многое хочется сказать и слишком малое выходит, когда пытаешься выразить это все словами), а вот про второй том попробую. С ним проще дело обстоит, потому что большей его части, как известно, нет в природе, а значит и целостного и законченного мнения о нем сформировать нельзя. Можно лишь подметить какие-то детали, да и то пунктиром, ни на чем особо не настаивая.

Для начала о сожжении рукописей. Я думаю, всякий писатель (и даже вовсе не писатель, а просто бумагомаратель, вроде меня) легко может представить себе всю бездну отчаяния и всю тяжесть помутнения Гоголя, толкнувшие классика на исполнение подобной казни в отношении неугодного ему текста в ночь с 11 на 12 февраля 1952 года. Любой писатель (и особенно просто тщеславный бумагомаратель), даже сущую свою безделицу, воспринимает как некий плод чрева своего (в этом смысле, кстати, искусство и особенно литература - прекрасный шанс для мужчин "родить" и почувствовать нечто вроде материнского инстинкта к своему чаду) и, даже совершенно осознавая слабость этой безделицы, писатель (и особенно бумагомаратель) не может и не хочет ее уничтожить, оставляя жить своей жизнью в черновиках, в столе.

Трудно однозначно сказать, чего больше в этом гоголевском шаге - безумия или отваги, которая требуется писателю для того, чтобы так необратимо разделяться со своим произведением из-за осознания того, что оно вышло не таким, каким грезилось и задумывалось. Чтобы уничтожить главный труд по сути целого десятилетия своей жизни, нужно либо совсем сойти с ума, либо быть человеком недюжинной отваги и стойкости. Ладно бросить рукопись в камин в момент какого-то помутнения, но смотреть на то, как она горит, не дать другому (слуге) или самому себе вытащить поспешно ее из огня... Вспоминается, как у Достоевского от нервного перенапряжения Ганя упал в обморок, когда Настасья Филипповна запалила пачку денег.

dead_souls2_b
Илья Репин. «Гоголь сжигает рукопись второй части "Мертвых душ"». 1909

Когда читаешь то, что уцелело из второго тома "Мертвых душ" (первые пять глав + "одна из последних" из, кажется, одиннадцати) попеременно обуревают то одни эмоции, то другие: то хочется ругать Гоголя, за то, что он нас лишил еще одной великой книжки; то хочется его пожалеть, потому что многое из написанного сильно проигрывает гениальному первому тому; то хочется Гоголем восторгаться, потому что порой прорезывается нечто величественное (искра гениальности) о чем еще Тургенев писал: «Довелось мне прочесть 1-ую, 2-ую, 3-тью и 5-ую главы «Мертвых душ» (второго тома). 3-тья глава (где Петух, Кошкарев и Констанжогло) — вещь удивительная — совершенство. Что за гениальная карикатура, что за водопад здоровой веселости— это Петух!».

В глаза бросается и довольно сильное отличие в языке второго тома по сравнению с первым. Первый так и льется, как горный ручей, как народная русская песня, несется вдаль, как та Русь-тройка. Второй же том часто спотыкается, норовит свернуть куда-то с намеченного курса. В нем много шершавых строк, которые и про себя-то читать не вполне легко, не говоря уже о чтении вслух.

При этом Гоголь во втором томе, как только один он это умел, вывел еще одну портретную галерею. Да, в Петухе, например, много от Собакевича, но все равно это очень самодостаточный образ, не говоря уже о генерале Бетрищеве, полковнике Кошкареве, помещике Костанжогло, Платонове, Тентетникове. Во всех них чувствуется все та же кисть великого художника, все та же неподражаемая техника, все тот же острый и проницательный взгляд. К слову о Тентетникове, это же просто прямой прообраз Обломова. Настолько порой поразительное сходство.

Кроме того второй том поражает какими-то своими житейскими рассуждениями, крайне характерными и для нашей сегодняшней жизни. Ну, например, о том, что богатство быстро прирастает у того, у кого уже есть миллионы, а того, у кого только тысячи - медленнее. Или вот, совершенно про меня, например: "Ей-богу. А что я уж думаю иной раз, право, мне кажется, что будто русской человек - какой-то пропащий человек. Хочешь всё сделать - и ничего не можешь. Всё думаешь: с завтрашнего дни начнешь новую жизнь. С завтрашнего дни сядешь на диэту - ничуть не бывало: к вечеру того же дни так объешься, что только хлопаешь глазами, и язык не ворочается; как сова сидишь, глядя на всех, право. И этак все". И таких мест довольно много, даже больше, чем в первом томе.

Пожалуй, самая большая беда второго тома - это излишняя назидательность, морализаторство. Гоголь, увы, тогда уже взобрался на свою трибуну наставника и учителя. Именно это его во многом и привело к печальному концу. Его безграничная веселость, порой переходящая в смех сквозь слезы, почти полностью к этому моменту выветрилась. Излишняя серьезность поставила крест на его литературной карьере, да и на жизни вообще. Он, как никто другой, умел смеяться и смешить своими текстами, но не так, чтоб, отсмеявшись, все шли заниматься своими праздными делами, а так, чтоб с ужасом оглядели самих себя, окружающую среду и всю свою жизнь. Он умел не назиданием, а смехом заставить человека оглядеть самого себя с головы до пять при помощи большого зеркала. Возможно, в этом и была сама гениальность Гоголя. Увы, к концу жизни этого удивительного и сложного смеха в текстах Гоголя стало слишком мало.

К слову, многие считают, что Гоголю не понравилось то, что путь Чичикова и других к перерождению, к правильности, получился слишком неестественным, неправдоподобным. Не знаю, об этом можно было бы судить по третьему тому, который задумывался (Ад - Чистилище - Рай), но во втором метания Чичикова выглядят очень натурально: он ловко меняет ход своих мыслей сообразно с ситуацией, в которой оказывается то в одну роковую минуту, то в другую. И его раскаяние перед Муразовым в камере - это одно из сильных мест этого тома, многое объясняющее и подсказывающее про самого Чичикова и его привычки. Хотя подлец (или "скотина", как сам Гоголь называл героя в письмах) в Чичикове сидит еще слишком крепко. Вытравить подлеца, а не просто "припрячь", Гоголю из своего героя хотелось в третьем томе. Как жаль, что мы можем только рисовать это в своем воображении.

Tags: Гоголь, прочитанное, русская литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments